Стратегическая геометрия Персидского залива часто изображается в виде простой линии: Вашингтон и его арабские союзники — с одной стороны, Тегеран — с другой. Но экономический вес региона смещается на восток, в сторону Пекина, из‑за чего Китай становится негласным поглотителем всех потрясений. Когда действия США против Ирана выходят за рамки и наносят серьёзный экономический и инфраструктурный ущерб Саудовской Аравии, ОАЭ и их соседям, интересы Китая страдают непропорционально сильно. Это очевидно. Менее изучен, но гораздо более тревожен следующий вопрос: после того как пролита эта кровь, может ли сам Тегеран быть втайне доволен нанесённой раной — а возможно, даже выступать тихим участником кампании, призванной отдалить Китай от его арабских партнёров?
Уязвимость Китая начинается с неизбежного физического факта. Будучи крупнейшим в мире импортёром сырой нефти, он получает более сорока процентов своей нефти из Залива — от гигантских саудовских месторождений, эмиратских терминалов, оманских хранилищ и даже с находящихся под санкциями иранских танкеров. Ормузский пролив — это общая «аорта». Для Пекина не существует отдельных иранских, саудовских или эмиратских поставок энергоресурсов: есть лишь единый интегрированный энергетический бассейн Залива, стабильность которого — необходимое условие для «пульса» китайского производства. Любая военно‑политическая напряжённость между США и Ираном, в результате которой арабская инфраструктура становится мишенью, тем самым наносится прямой удар по цене и предсказуемости собственного экономического «топлива» Китая.
Кампания администрации Трампа по «максимальному давлению» на Иран обнажила жестокий цикл обратной связи, определяющий эту уязвимость. В одностороннем порядке выйдя из СВПД в 2018 году и пригрозив вторичными санкциями всем, кто покупает иранскую нефть, Вашингтон фактически перекрыл легальные каналы экспорта Тегерана. Лишённый возможности свободно продавать нефть, Иран обратился к асимметричному возмездию. Его ответ заключался не только в нацеливании на активы США, но и в демонстрации того, что если иранская нефть не сможет проходить через пролив, то безопасно не сможет проходить и нефть никого другого. Мины на танкерах, рои дронов и высокоточные ракеты превратили энергетическую архитектуру арабских стран Залива в главное поле боя, втягивая региональных партнёров Америки прямо на линию огня.
Удары по объектам Абкайк и Хурайс в Саудовской Аравии в сентябре 2019 года стали определяющим событием этой динамики. Вашингтон и Эр‑Рияд приписали эти атаки Ирану; в результате временно было выведено из строя 5,7 миллиона баррелей в сутки мощностей саудовской переработки, что вызвало крупнейший однодневный скачок цен на нефть в истории. Ни один американский нефтеперерабатывающий завод не пострадал. Целью была жемчужина саудовской инфраструктуры, а непосредственной экономической жертвой — Китай, крупнейший покупатель саудовской нефти. Счёт за импорт у Китая вырос за одну ночь — не из‑за спора между Китаем и Саудовской Аравией, а потому, что разработанная США кампания давления превратила саудовскую территорию в поле опосредованного противостояния.
Эти данные подтверждают простой тезис: политика США наносит интересам Китая более глубокий ущерб, чем сдерживает Иран, — именно потому, что удары принимают на себя арабские партнёры Вашингтона. Но сама ясность этой закономерности наводит на более мрачный и замкнутый вопрос. Если результатом спровоцированной США нестабильности становится то, что арабские государства Залива несут физический ущерб и выглядят ненадёжными партнёрами, а экономические потери Китая нарастают, может ли Иран сам быть доволен таким исходом или даже способствовать его достижению? Есть ли у Тегерана стратегический стимул углублять раскол между Пекином и арабским миром?
Теоретическую логику иранской «стратегии клина» выстроить несложно. Иран с беспокойством наблюдает, как Китай всё теснее интегрируется с его арабскими соперниками в Заливе: совместные нефтехимические проекты в Джубайле, нефтяные контракты с Эр‑Риядом в юанях и логистические хабы в рамках инициативы «Один пояс — один путь», полностью обходящие Иран. Каждое углубление коммерческих связей между Китаем и арабскими монархиями снижает относительную ценность Ирана и, что ещё опаснее, уменьшает стимул Пекина идти наперекор санкциям США ради Тегерана. Если бы Иран мог посредством дозированной эскалации заставить арабские государства Залива казаться хронически нестабильными и небезопасными для долгосрочных китайских инвестиций, он мог бы вынудить Пекин вернуться к наземным, устойчивым к санкциям коридорам, проходящим через иранскую территорию, — тем самым повысив стратегическую значимость Ирана и снизив значимость саудовцев и эмиратцев.
Более экстремальный вариант — сценарий «взаимного заложничества» — предполагает, что Иран намеренно распространяет экономические потери настолько широко, чтобы вынудить Китай вмешаться. В этой модели Тегеран исходит из расчёта, что только Китай, страдающий от энергетических потрясений, проявит реальную дипломатическую мощь для демонтажа архитектуры санкций США. Каждая ракета, попадающая в арабский перерабатывающий завод, косвенно говорит Пекину: «Вы не можете спокойно получать прибыль от ваших арабских партнёров в Заливе, пока мы остаёмся в удушающей петле; вы должны либо помочь положить конец этому удушению, либо разделить с нами хаос». При таком прочтении разрушение арабской инфраструктуры — это не досадное побочное последствие, а целенаправленный сигнал, адресованный кошельку Пекина.
Тем не менее при всей своей притягательной логике «стратегия клина» потребовала бы от Ирана риска собственным экономическим выживанием. Китай — спасательный круг для Ирана. В условиях «максимального давления» Пекин стал основным пунктом назначения для находящейся под санкциями иранской нефти, поставляемой со значительными скидками, а также главным каналом для инвестиций и товаров. Преднамеренная кампания, наносящая масштабный экономический ущерб Китаю — повышающая его затраты на энергоресурсы, подрывающая торговые маршруты, — грозит катастрофической ответной реакцией. Пекин может тихо терпеть иранское возмездие как ответ на провокации США, но он не простит политику, сознательно направленную на подрыв его экономики. Пространство для манёвра у Ирана и так ограничено; скрытая война против интересов Китая стала бы для него актом самосожжения.
Стратегический замысел также следует отделять от правдоподобного отрицания. Модель поведения Ирана заключалась в том, чтобы наносить ответные удары по тому, что он считает агрессией США и их союзников, сохраняя при этом ровно столько неопределённости, чтобы не спровоцировать тотальное уничтожение. Атака на Абкайк была точечным посланием об уязвимости Саудовской Аравии, а не кампанией против мировых потребителей нефти. Иран никогда не позиционировал свои действия как направленные против Китая и, что крайне важно, всегда возлагал вину за общую нестабильность в регионе на Соединённые Штаты и региональных соперников. Настоящая кампания по вбиванию клина потребовала бы такого уровня контроля над эскалацией, которым Иран не обладает, — ведь Китай слишком крупная экономическая величина, чтобы ею можно было манипулировать аккуратно, не потеряв того самого партнёра, в котором Тегеран отчаянно нуждается.
Транзакционный и пронизанный недоверием характер китайско‑иранских отношений ещё больше подрывает эту теорию. Несмотря на 25‑летнее соглашение о сотрудничестве, Пекин рассматривает Иран как один из вариантов среди многих, в то время как иранские сторонники жёсткой линии регулярно сетуют, что Китай — это извлекающая выгоду держава, которая предпочитает вести дела с суннитскими арабскими монархиями. Разведывательный и дипломатический аппарат Китая отлично умеет считывать намерения. Любой сигнал о том, что Тегеран намеренно наносит ущерб китайской инфраструктуре или цепочкам поставок, будет встречен быстрым сокращением дипломатической поддержки, закупок энергоресурсов и инвестиций. Иран не может позволить себе потерять единственную крупную державу, которая даёт ему окно для обхода санкций.
Таким образом, реальная динамика заключается в нежелательном побочном эффекте, а не в скоординированном заговоре. Атаки Ирана носят ответный характер и направлены на то, чтобы навязать издержки союзникам США и подорвать «зонтик» американской безопасности в Заливе. Китай страдает, потому что представляет собой гигантскую коммерческую сеть, накрывающую весь регион: он ловит каждый падающий нож, брошенный хоть Вашингтоном, хоть Тегераном. Иран может втайне испытывать удовлетворение от того, что интересы Китая ущемляются таким образом, что вскрываются издержки политики США, но это пассивная выгода второго порядка, а не оперативная цель. Различие между довольным наблюдателем и тайным кукловодом принципиально.
В конечном счёте тезис о том, что действия США в эпоху Трампа нанесли ущерб интересам Китая, остаётся убедительным, но его нужно нюансировать. Основной движущей силой ущерба является настойчивость Вашингтона на превращении Залива в театр военного давления, тем самым делая своих арабских партнёров мишенями. Иран, реагируя, становится агентом сопутствующего разрушения, которое косвенно наказывает коммерческую империю Китая. Хотя можно набросать теоретическую кампанию Ирана по отдалению Пекина от арабских государств, практические противоречия слишком велики, чтобы Тегеран мог проводить её осознанно. Боль Китая реальна, но её источник — созданный Америкой цикл нестабильности, в котором роль Ирана — это роль реактивного нарушителя спокойствия, а не манипулятивного стратега; а наибольшая уязвимость Пекина по‑прежнему заключается в цене ведения бизнеса со всеми в районе, где кто‑то постоянно поджигает спички.